КАБИНЕТ БАРОНА

«…тигр, не в силах наброситься на своего седока, устанет бежать» — «Оседлать тигра», гл. 2

Среди символов, оставленных миром Традиции человеку конца цикла, тигр занимает особое место. Там, где сила эпохи такова, что противостоять ей прямо — значит быть раздавленным, а бежать — значит признать её власть над собой, остаётся путь, доступный немногим: принять ритм зверя, не принадлежа ему. Оседлавший не может спешиться; но и зверь не властен над тем, кто держится. Побеждает неподвижное в движущемся.

Приписка в зале: три тигра выпадают раз на пять с лишним сотен вращений. Барон считал — сходится.

См.: «Оседлать тигра» (1961)

«…синтез королевского и божественного, который знал древний мир» — «Языческий империализм», ч. II

Власть, о которой говорит корона, не делегируется снизу и не измеряется согласием управляемых: она нисходит, как нисходит свет, и потому именуется солнечной. Когда её начинают избирать, взвешивать и разменивать, остаётся форма без силы — жетон, сохранивший чекан, но не золото. Современный мир знает корону только как реквизит. Ось не переизбирается.

Приписка: пара корон платит вдвое. Большего разменянная регальность не даёт.

См.: «Мистерия Грааля», «Языческий империализм»

«…эта война ведётся против врага… которого каждый носит в себе» — «Метафизика войны», «Великая война и малая война»

Из двух великих путей, которые мир Традиции открывал человеку, — созерцания и действия — меч принадлежит второму, и потому его так упорно путают с насилием. Между тем действие, о котором идёт речь, есть аскеза: поступок, совершаемый безлично, без надежды и без страха, с той внутренней неподвижностью, которая роднит воина с монахом. Кто действует так, того исход не касается.

Приписка: за столом это заметнее всего — рука, которая тянет рычаг одинаково после выигрыша и после пустого кадра.

См.: «Метафизика войны», «Йога могущества»

«…солнце само по себе как господствующая и неизменная природа света» — «Восстание против современного мира», гл. 26

Традиция различает два света: лунный, отражённый, живущий заимствованной жизнью, — и солнечный, который светит из себя и не нуждается в подтверждении. Всё существенное в старом мире — власть, обряд, иерархия — держалось вторым; всё в новом держится первым. Циклы проходят под солнцем, не задевая его.

Приписка: лампа над сукном — дальняя родня этого света. Игра идёт внизу.

См.: «Восстание против современного мира»

«…традиционными образами которого служили солнечные символы… острова и горные вершины» — «Восстание против современного мира», гл. 1

Гора в традиционном мире не была пейзажем: восхождение принадлежало к числу действий, которыми человек испытывает не мышцы, а внутреннюю форму. Высота обнажает — всё лишнее остаётся ниже определённой отметки: честолюбие, страх, само привычное «я». На вершине от человека остаётся то, что было в нём до него.

Приписка: три вершины платят скромно — восхождение здесь не окупается разом.

См.: «Медитации на вершинах»

«…выстоять среди руин» — «Люди и руины» (1953)

Обломок колонны — не памятник утрате, а то, что осталось стоять. Когда здание эпохи рушится, вопрос не в том, как вернуть ему прежний вид: восстановить цикл нельзя, он исполняется до конца. Вопрос лишь в том, сколько людей удержится на ногах среди обвала и чего они будут стоить поодиночке, без опоры на порядок, которого больше нет. Потому руина и самый частый знак этого зала. Стоять среди обломков — не поражение, а положение дел.

Приписка: две руины не платят ничего — обломков хватает на всех, и цены им нет. Платят только три: дом признаёт лишь того, кто среди них устоял.

См.: «Люди и руины» (1953)

«„Аполитейя“ означает неустранимую внутреннюю дистанцированность по отношению к современному обществу и его „ценностям“» — «Оседлать тигра», гл. 25

Слово взято из античности и означает не бегство и не отказ. Барон особо оговаривает, что дело здесь прежде всего во внутренней позиции: отрешённый человек — не профессиональный аутсайдер, не «отказник» и не анархист. Он может браться за дело и доводить его до конца, сохраняя при этом дистанцию по отношению к нему. Существенно то, что исход перестаёт задевать: он больше не решает, кем ты был, пока действовал.

Приписка: за этим и держат кассу открытой всегда. Уйти можно в любую минуту, и никто не станет удерживать, — заведение считает это не слабостью гостя, а единственно верной осанкой.

См.: «Оседлать тигра», гл. 25 «Государства и партии. „Аполитейя“»

«Ожидаемый император, сокрытый, но не умерший, пребывающий в недоступном и невидимом центре» — «Мистерия Грааля», гл. 5 «Имперская легенда»

Книга 1937 года разбирает Грааль не как христианскую реликвию, а как знак царственной функции, и прямо связывает эти сказания с имперским идеалом гибеллинов. Речь не о сосуде, а о том, что делает власть властью: она не избирается и не передаётся по договору, а обретается тем, кто выдержал испытание.

Отсюда и постоянный набор тем: сокрытый центр, странствие в поиске, «опасное место» — оставленное пустым сиденье, которое напоминает о необходимости восстановления чего-то утраченного. Рядом с ожидаемым императором стоит образ разорённого и бесплодного царства, ждущего восстановления, и Сухого Древа, которому предстоит снова зазеленеть. Государь не умер — он сокрыт; царство не погибло — оно ждёт.

Приписка: фонд Золотого века заведён по этой мерке. Дом копит на возвращение того, что по расписанию не возвращается, и отдаёт всё разом одному.

См.: «Мистерия Грааля» (1937), полное название — «Мистерия Грааля и гибеллинская традиция Империи»

«Он представлен или в виде острова или материка, что символизирует духовную стабильность» — «Восстание против современного мира», ч. II, гл. 24

Изначальная традиция, по барону, имеет северное происхождение, и её образы — остров среди вод и горная вершина: то, что стоит, пока остальное движется. В древних свидетельствах оба этих представления связывались с полярным символизмом; полюс здесь не точка на карте, а неподвижная ось, вокруг которой всё вращается и которая сама не вращается.

Приписка: тот же образ стоит и в ящике «Вершина» — там цитата из первой главы перечисляет острова и горные вершины в одном ряду. Барон, глядящий сквозь барабаны «куда-то в Гиперборею», смотрит именно туда.

См.: «Восстание против современного мира», ч. II, гл. 24 «Полюс и Гиперборея»

«…солнечному, „сухому пути“ освобождения» — «Метафизика пола»

Герметическая традиция знает два способа работы, и разница между ними не в скорости, а в том, чем действуют. На сухом пути действует огонь — само «я», обращённое на себя; превращение идёт непрерывно, без черноты, без кризисов и резких переходов, и бодрствующее сознание не теряется ни на минуту. Влажный путь ведёт освобождённая вода: он проходит через растворение и умерщвление, средства его бывают насильственными, а главная опасность — не удержать сознание и сорваться в пассивные состояния, где кажется, что цель достигнута.

Ходячее противопоставление «сухой — быстрый и опасный, влажный — долгий и надёжный» звучит правдоподобно, но у барона написано обратное: без рывков идёт как раз сухой. Сам он оговаривает, что путь этот доступен немногим — требует своего рода природного достоинства или предварительного посвящения — и что современному западному человеку он даётся особенно трудно.

Приписка: вторая машина в зале названа его именем. Обе возвращают одинаковые 94 %, и выбор между ними — выбор нрава, а не выгоды: у тигра платят редко и крупно, здесь — вчетверо чаще и вчетверо мельче.

См.: «Герметическая традиция» (1931), гл. «Сухой путь и влажный путь» · «Метафизика пола»

«…мировая история представляет собой последовательное нисхождение человечества от золотого века» — «Оседлать тигра», гл. 2

Учение о циклах делит большой круг на четыре века, и мерой каждого служит бык дхармы: в первый, золотой, он стоит на четырёх ногах; во второй — на трёх; в третий — на двух; в последний, тёмный, — на одной. Убывает не время, а опора: то, что прежде держалось само, под конец держится усилием одного. Круг при этом не портится — он исполняется. Конец цикла есть начало другого.

Приписка: в зале рядом стоит колесо на десять долей — четыре, три, две и одна. Ставка на последнюю платит девятикратно; дом знает, почему.

См.: «Оседлать тигра», «Восстание против современного мира»

«…испытание силы становится бессмысленным, а исход всякого состязания — совершенно случайным» — «Восстание против современного мира», гл. 18 «Игры и победа»

Четыре эпохи носят имена четырёх бросков — и это не поэтическая вольность, а порядок заимствования: сначала были кости, и лишь потом их именами назвали возрасты мира. Крита, трета, двапара, кали — термины игорного стола, попавшие в космологию; и пропорция 4:3:2:1, по которой размечено колесо в соседней комнате, идёт оттуда же.

Играли не кубиками. Орехи дерева вибхидаки — по-русски терминалия беллирийская — не имели ни граней, ни цифр: на такой форме ни одна сторона не ложится наверх. Игрок брал горсть наугад из кучи и раскладывал её по четыре. Если горсть делилась нацело — полный выигрыш, крита. Если оставалась одна лишняя — кали, проигрыш. Остаток в две и в три древние тексты нигде не поясняют: то, что это двапара и трета, — вывод по соседству, а не свидетельство.

Кали в имени последней эпохи — не богиня Кали. Это разные слова: kali мужского рода, с краткими гласными, означает проигрышную кость, а заодно раздор и распрю; Kālī женского, с долгими, произведено от kāla, «чёрный» и «время». Смешивают их часто, оснований к тому нет.

Приписка архивариуса: у барона об этом ни строки. В «Восстании» он поясняет кали просто как «тёмную эпоху», а мерой веков берёт быка дхармы, а не кость. Ещё любопытнее другое: главу об играх он писал, чтобы показать, что состязание свято ровно постольку, поскольку исход его не случаен. Заведение, где всё решает случайная горсть, он счёл бы приметой того самого века, чьё имя носит. Стол тем не менее стоит: это единственная комната, поставленная вопреки мнению постоянного гостя.

См.: «Восстание против современного мира», гл. 18 · Ригведа X.34, «Гимн игрока» · Vedic Index of Names and Subjects, ст. Akṣa · L. González-Reimann, The Mahābhārata and the Yugas